Двенадцати цилиндров больше нет

Наш корреспондент прокатился по дорогам Португалии на одном из самых респектабельных седанов мирового рынка — новом Mercedes-Maybach S 680 

Четверть миллиона и 60 центов
Координатор тест-драйва вручил каждому участнику конверт с заданным маршрутом — прекрасным, выверенным и предсказуемым, как меню санатория: прибрежные автострады Португалии с идеальным покрытием, обед с видом на океан и таким количеством морепродуктов, что океану впору забеспокоиться, ужин с сомелье, у которого про каждое вино заготовлена история забористее самого вина. Про территории теста в конверте не было ни слова. Между тем Алентежу — огромная сельская область к востоку от Лиссабона — занимает треть страны и практически не занимает места в новостях. Здесь между пробковыми дубами ходят черные свиньи, на печных трубах стоят аисты, а по пустым дорогам можно ехать целый час, не встретив никого, кроме трактора и вечности. 
Машина, ради которой все затевалось, — новый Mercedes-Maybach S 680, и у этой машины есть семейная тайна, о которой пресс-релиз сообщает скорбным голосом дальнего родственника, читающего завещание: двенадцати цилиндров больше нет. Тот легендарный V12 (шесть литров, 612 сил — не мотор, а орга́н, на котором Mercedes с 1991 года исполнял свою главную мессу) не пролез в новые европейские нормы и оставлен теперь только остальному миру, от Америки до Китая, а в Европе — единственному, зато какому клиенту: бронированному S 680 Guard, чтобы главы государств могли дослушивать двенадцать цилиндров хотя бы сквозь семь сантиметров стекла, положенных им по протоколу. Всем остальным европейцам отныне полагается V8 — 4,0 литра, битурбо, M177 с приставкой Evo, ровно те же 612 сил, 850 ньютонов плюс 205 электрических от стартер-генератора, 4,0 секунды до сотни при снаряженных 2430 килограммах, то есть по цифрам недостача не обнаруживается вовсе, фигурируя только в графе «количество цилиндров». По технической части между тем предъявить нечего: V8 с приставкой Evo выдает двенадцатицилиндровые цифры и почти двенадцатицилиндровые манеры — тягу без усилия, разгон без драмы, тишину без швов. За новинку Maybach просит в Германии 253 398 евро и 60 центов. Эти шестьдесят центов — моя любимая позиция во всем прайс-листе. Я прямо так и вижу, что где-то в Зиндельфингене сидит человек, который их высчитал, обосновал и провел через все согласования. 

Пустота по цене квартиры
S 680 — это 5 метров 48 сантиметров двухцветного кузова: обсидиановый низ, серебристый верх и разделяющая их тонкая линия, которую на фабрике до сих пор проводит вручную, кистью, живой человек с нестрахуемой рукой, — и новая решетка, выросшая на двадцать процентов, получившая подсвеченный контур и, впервые в истории марки, светящуюся надпись Maybach в рамке, так что машина теперь представляется сама, не дожидаясь вопросов, как чиновники высокого ранга, у которых имя написано на табличке, чтобы посетитель не тратил их время. Двери закрываются с кнопки, с мягким звуком «плоп» — звуком пробки дорогого вина, только наоборот: не праздник начинается, а мир заканчивается. Внутри мира — два кресла первого класса вместо заднего дивана, амбиентная подсветка на 199 диодов в 64 цветах, включая фирменный Roségold White, цвет розового золота, разведенного молоком, крупнопористый дуб, до которого хочется дотрагиваться под предлогом и без, и — впервые у Maybach — возможность заказать салон вовсе без кожи, из премиальных заменителей: самые состоятельные люди планеты доросли до веганской обивки, и это, возможно, главная социологическая новость года, которую все пропустили, потому что она спрятана в конфигураторе между сортами шпона. Все это великолепие создано для человека, который сидит сзади. Проблема моего теста состояла в том, что сзади не сидел никто, и в зеркале заднего вида весь день отражалась пустота ценой в хорошую квартиру. 
Через час после проспектов Лиссабона начинается Алентежу — распахнутая желтая равнина до самого горизонта, по которой, как подписи на важном документе, расставлены пробковые дубы — черные, корявые и бессмертные. Раз в девять лет с каждого дуба топориками, вручную, снимают кору — и белой краской пишут на голом стволе цифру года, чтобы через девять лет прийти по этому адресу снова. Мне попадались дубы со свежими, только что выведенными шестерками, — их раздели на этой неделе, сезон в разгаре, стволы еще темно-рыжие и голые, — и дубы с выцветшими семерками образца 2017 года, у которых рассрочка скоро истекает и к которым люди с топориками уже идут по списку. Самая честная бухгалтерия в Европе: у каждого дерева свой платежный график, кредит без процентов и без залога, и за триста лет существования этого промысла ни одна из сторон ни разу не просрочила. На обочинах, на столбах и печных трубах стояли аисты и провожали машину медленным поворотом головы, как радары ПВО дружественной, но бдительной державы. Дорога была пуста, ровна и настолько прекрасна, что 612 сил шли по ней шепотом, на полутора тысячах оборотов, и пневмоподвеска стелила так, что кофе в подстаканнике стоял неподвижно, как экспонат.

Где хозяин?
Первая за день пробка обнаружилась через сорок минут и состояла из овец — отара переходила дорогу с неспешной основательностью крестного хода. Я заглушил мотор, приготовился слушать Португалию — и обнаружил главную странность продукта, которую не найти ни в одном пресс-ките: тишина снаружи и тишина внутри не отличались ничем. Двойные стекла, ламинированный кузов, все эти героически убитые инженерами децибелы — это придумано для Германии, где за окном ревет автобан. А здесь, в Алентежу, за окном и так ничего не ревет, и Maybach за неимением шума глушит саму страну: овечьи колокольчики, ради которых стоило лететь два часа, я услышал, только опустив стекло. Записываю в блокнот честно, как есть: лучшая опция этой машины в сельской Португалии — кнопка стеклоподъемника, и она, в отличие от многого другого, входит «в базу». 
В деревне, название которой так просто не выговорить, я остановился выпить кофе — площадь, церковь, два платана и скамейка, на какой сидели трое мужчин в кепках, чей суммарный возраст я оцениваю лет в двести сорок. Пока я пил у стойки свою бику, они неспешно обошли машину по кругу, и старший из них задал вопрос с одним словом, который я понял без всякого переводчика: «O patrão?» Хозяин, стало быть, где. Я сказал как сумел на смеси испанского, английского и жестов, что хозяина нет, что я сам, что вот, ключи, документы, — и по мере того, как старик переводил мой ответ товарищам, лица всех троих наполнялись таким глубоким, таким искренним и таким безграничным состраданием, какого я не встречал даже у родной тещи. Картина мира сложилась у них мгновенно и обжалованию не подлежала: шофера заставили работать в воскресенье, хозяин не приехал и даже не позвонил, а парень держится, не жалуется. 
Выезд с этой площади стал отдельным номером программы, потому что улица, по которой я въезжал, оказалась с другого конца перегорожена строительными лесами — красили дом, и красили его, судя по темпу, с прошлой осени. А разворачиваться предстояло на пятачке, где осел, животное здешней проектной ширины, развернулся бы со второй попытки. И вот тут машина молча отработала свои шестьдесят центов: задняя подруливающая ось, в максимальной версии доворачивающая колеса до 10 градусов, повела «корму» в противофазе, лимузин длиной 5,48 м сложился в повороте, как складной метр, и весь маневр — с ювелирным зазором до лесов, до платана и до чужого палисадника — занял один прием и секунд двадцать. Трое на скамейке наблюдали молча, а когда я выравнивался, средний снял кепку — не помахал, а именно снял и подержал в руке. В Алентежу, как я понимаю, это высшая из существующих наград, и я увожу ее с собой.

Мир под колесами
На выезде из следующей деревни у машины за 253 398 евро и 60 центов появился первый за день пассажир. Сеньора — лет восьмидесяти, в темном платье, в платке, с корзиной, накрытой полотенцем, — не голосовала, нет, она просто посмотрела на приближающиеся пять с половиной метров черно-серебряного так, как смотрят на автобус, который обязан остановиться. Я остановился. Сеньора сказала что-то по-португальски, из чего я разобрал слово «Эвора» и вопросительную интонацию. Я кивнул, вышел, открыл ей заднюю дверь — и сеньора, ни секунды не удивившись, села в кресло первого класса с подсветкой Roségold White, поставила корзину на колени, перекрестилась, когда дверь сама закрылась со своим «плоп», и посмотрела на меня в зеркало заднего вида взглядом человека, который готов ехать и не понимает задержки.
Эвора — город под охраной ЮНЕСКО с площадями и улицами, мощенными той португальской брусчаткой, на которой всякая подвеска сдает отчетную самодиагностику, и пневматика Maybach сдала ее на твердую четверку с плюсом: крупную волну она растворяет бесследно, а мелкую дробь камня доносит до кресла деликатным дальним рокотом, как гром за три деревни, — не тряска, а напоминание о том, что мир под колесами все-таки существует.